Из неопубликованного. О романе «Мой Сталинград» М. Н. Алексеева

1 742 (+2)
Воскресенье, 17 июля 2011, 21:46

«Мой Сталинград»

«Когда я читал эту книгу, понимая, что это не роман, не беллетристика, а почти документальный текст, я все время думал: а может быть, Михаил Алексеев среди тысяч увиденных им в Сталинграде людей встретил и моего отца. Может, где-нибудь на полустанке, на перекрестках фронтовых дорог вдруг они на секунду встретились глазами. Может быть, события, описанные Алексеевым, теми же глазами видел и мой отец? Я читал «Мой Сталинград» глазами сына, потерявшего в Сталинграде отца, с надеждой, что на страницах книги я с ним хоть на миг, но столкнусь. Я не ведаю, где его могила. И поэтому, читая книгу, я загадочным образом отождествлял Михаила Алексеева со своим отцом. Отношусь к нему самому и к его книге по-сыновьи. Как к «литературному отцу», хотя мы и пишем по-разному», — так говорит выдающийся современный писатель и публицист, главный редактор газеты «Завтра» Александр Проханов о книге, которая стала, несмотря на замалчивание либеральными СМИ, одним из самых значительных явлений в литературе конца XX века.

Изображение

Роман «Мой Сталинград» создавался с того самого момента, как Михаил Алексеев (1918-2007) летом 1942 года в составе минометной роты был отправлен на берега Волги. Создавался прежде всего в душе и сердце писателя-фронтовика, в которых навсегда остался Сталинград — не просто город, а символ нечеловеческой воли, подлинно русского героизма, символ, значение которого ясно до конца только тем, кто прошел ту битву, те двести дней и ночей. Писатель признавался потом, что именно Сталинград приучил его не сдаваться. Вот что пишет Анатолий Елкин: «Сталинград!… Кто из сражавшихся под твоими стенами забудет эти дни и ночи!

В послевоенной переписке фронтовиков слово это поминается с благоговением и каждый раз, о чем бы ни шла речь в послании.»

По мнению самого Михаила Алексеева, поразительно точным оказались слова Александра Проханова, сказанные на презентации «Моего Сталинграда»: «У меня возникло ощущение, что эта книга является длинным, обстоятельным письмом фронтовика о том, что с ним происходило на фронте. Письмо это Михаил Алексеев писал 50 с лишним лет. Начинал писать еще тогда, в Сталинградских степях, своим домашним, в саратовскую глубинку, но потом сам вернулся домой и сам прочитал свое давнишнее письмо. Он одновременно и отправитель военных треугольников зимы 1942-1943 годов и их отправитель спустя полвека.»

Алексеев замечает, что давнишнее то письмо составилось из множества писем, и писались они не 50 лет, а двести дней и двести же ночей в окопах Сталинграда, день за днем на протяжении всего побоища. А посылались те треугольники в маленький уральский городок Ирбит, «куда во время эвакуации перебралась из города Сумы одна украинская семья, а с нею, сообщал я в «Моем Сталинграде», прелестнейшее существо по имени Оля Кондрашенко. Жили мы в одном доме в уютном и ласковом городке на берегу поэтичнейшей речки Псел. И, конечно же, не могли не подружиться. И виною тому Оля, Ольга Николаевна — она не давала (да и сейчас не дает) погаснуть этому светильнику нашей прекрасной дружбы, так и не перешагнувшей порога, за которым было уже другое…»

Ольга Кондрашенко сохранила все письма до единого. И спустя пять с лишним десятилетий после окончания той битвы стала высылать их Михаилу Алексееву. Ту часть писем, которая была получена в процессе работы над романом, можно смело назвать его духовной основой, нервом повествования, связующим звеном между тем временем и настоящим.

Сталинград занимал особое положение в характере переписки двух друзей. Началась она с Акмолинска, куда Алексеев попал во вновь формирующуюся 29-ю стрелковую дивизию, не зная того, что в ее составе ему суждено будет пройти от начала и до конца все круги ада Сталинградского побоища в должности политрука минометной роты и заместителя командира артиллерийской батареи.

В письме от 9 августа 1942 года и тревога, и надежда, и горячий патриотический порыв, и трогательное беспокойство за судьбу своей подруги.

«Положение мое, моя дорогая, таково, что вряд ли мое письмо дойдет до тебя, но если оно все же дойдет, то я боюсь, как бы оно не было последним, — пишет Алексеев в начале. — Но не падай духом, подружка моя, я еще долго намерен грызться с проклятым немцем, буду бить его до последней возможности. Сейчас, пока я пишу, все гудит вокруг, степь стонет, вздрагивает.

Плачется родная земля!

Хочется крикнуть на всю Русь: товарищ, друг, дорогой человек! Если ты способен держать в руках оружие, если ты можешь крепко взять в руки топор, лопату, вилы, оглоблю, если у тебя, русская женщина, есть в руках мотыга, кочерга, навались на немца! …

Если у тебя, советский человек, нет под руками ничего, чем бы мог ты гвоздить немца, то вырви собственное сердце и его, раскаленное лютой ненавистью, брось в ворога…»

«Мужайся, мой народ, мой славный, умный и честный народ: близок час расплаты с немецкими бандюгами за ваше волнение, за слезы, за кровь наших людей — за все отомстим и уже мстим мы. Надо иметь черствое сердце, чтобы не отдать себя целиком этой величественной борьбе, если ты человек, ты не можешь не представить себе всего народного горя, которое принес ему фашизм», — говорится в письме от 25 ноября 1942 года.

Изображение

Без преувеличения, окопные послания, упакованные в треугольники стали, как и наркомовские боевые сто грамм, были постоянными палочками выручалочками для фронтового люда.

К сожалению, письма, присланные Ольгой Кондрашенко, сгорели и в буквальном и переносном смысле в войне, которая после кровопролитных сражений на Волге продолжалась более двух лет. «Это ведь я сам как-то умудрился, да и то с Божьей помощью, остаться живым и не сгореть вместе с письмами, которые приходили ко мне в окопы Сталинграда. Зато в послевоенное время, да и то в несколько самых последних лет, переписка возобновилась и продолжается с ускорением. По понятным всем, как я надеюсь, причинам…»

«Нет величия там, где нет простоты, добра и правды», — эти слова Льва Толстого, своего литературного учителя, из романа «Война и мир», вынес Михаил Алексеев в качестве эпиграфа к «Моему Сталинграду».

«Мой Сталинград» — это действительно мой, а не чей-то там Сталинград, — отмечает автор. — В Сталинградском побоище участвовали миллионы солдат. И в судьбе каждого, взятого отдельно, Сталинград 42-го и 43-го отразился по-своему. Он, этот отдельно взятый, мог быть участником великой битвы всего лишь один час или даже одну минуту, но этот час и эта минута стоили целой жизни, потому что из Сталинградского сражения выйти живым — это почти противоестественно, а погибнуть в нем — это в порядке вещей, это почти неизбежно. Каждый из нас, кто был там, мог бы сказать: Сталинград — это моя судьба. И из слагаемого миллионов судеб зримо предстанет судьба победителей и побежденных, судьба живых и мертвых, больше мертвых, чем живых».

Первая часть первой книги, названная «Абганерово» начинается символической встречей двух эшелонов. Навстречу поезду со свежими и довольно оптимистично настроенными бойцами шли вагоны с «по большей части тяжелоранеными, кое-как перевязанными грязными бинтами и просто тряпками из порванного на клочки нижнего белья. Белые от соли гимнастерки и брюки также порваны, из-под них выглядывали голые, в струпьях засохшей крови коленки и локти». Казалось даже, что паровоз, везший их, с одышкой влачил остатки, рваные куски разгромленных врагом соединений, недавно еще таких же свежих и веривших в свою несокрушимость.

Главным документом для бойцов стал знаменитый приказ Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина за номером 227. Как пишет, Алексеев, это был, может быть, «единственный за всю войну документ, автор которого плюнул на все цензурные соображения (на что лишь один он и имел право) и выплеснул в его жестокие строки правду о трагически складывавшейся, да уже и сложившейся обстановке на фронте.» «Стоять насмерть! Ни шагу назад!» — вот что колотилось отныне в мозгу и сердце каждого, вот что обжигало глотку, заслоняло дыхание. «И это уже были не слова, а осознанная, каждою клеткой нервов впитанная необходимость совершить нечто большее, чем в твоих силах, чтобы отвратить смертельную опасность, нависшую над страной…»

Роман насыщен описаниями сражений, недолгих минут привала бойцов, в каждой строчке звучит яростная отвага и готовность Алексеева до последнего сражаться за Родину. Не мог автор отказаться и от цитирования. Настоящим открытием «Моего Сталинграда» стала публикация воспоминания Алексея Семеновича Чуянова, первого секретаря Сталинградского обкома, о телефонном разговоре со Сталиным 20 июля 1942 года, а также страниц его дневника, где говорится, в частности, о встречах с Буденным, Хрущевым.

Алексеев подчеркивает, что пишет только правду, говорит о тех событиях, свидетелем которых был сам. Если бы он поставил перед собой задачу написать роман с классической фабулой, то иначе бы, к примеру, подошел к описанию любви бойца Коли Светличного и медсестры Вали, прозванной Сероглазкой, не дал бы ей оборваться так быстро из-за врага.

О высокой нравственной силе советских солдат Великой Отечественной, их сострадании и неунывающем характере свидетельствует случай с лисой. Рыжую поднял из пожухлого бурьяна непривычно сухой гром и она понеслась куда глаза глядят. «Измотанные до последней степени, истерзанные нравственно, оставившие позади себя многих товарищей, одних убитыми, а других с безвестной для нас и, конечно уж, несладкой судьбой, вовсе не уверенные до конца, что сами останемся живыми, мы все вдруг радостно заорали:

— Лиса! Лиса!»

Когда же минометчик Колупаев вдруг, встав на колено, стал целиться в лису из карабина, на него сердито закричали, заматерились. Колупаев немедленно приподнялся, конфузливо и виновато оглядываясь.

Глубоким лиризмом пропитаны страницы романа, где говорится о яблоньке возле блиндажа, в котором в течение трех месяцев располагался Михаил Николаевич. «Она протягивала навстречу свои изломанные ветки, которых день ото дня становилось на ней все меньше и меньше. Мы собирали сшибленные сучья и, поскольку ночи уже были холодноваты, топили свою «буржуйку»; сучья разгорались не вдруг, долго шипели, из них красной живой кровью струился сок, распространяя по блиндажу горьковато-кислый, терпкий запах.»

Так как яблонька, прозванная Зерновушкой, стояла на взгорье, при вражеском огне ей попадало больше всех. «Вероятно, мы могли бы найти более безопасное место для своего блиндажа, и все-таки не делали этого. Нам казалось, что яблонька, которая первой принимает на себя вражеские пули и осколки, надежно защищает нас: неспроста же все мы были покамест целыми и невредимыми.»

В конце 1942 года с яблоней расстались: войска перешли в наступление. Впрочем, как пишет Алексеев, то была уже не яблоня, а жалкое ее подобие, огрызок, знобко вздрагивающий и стенающий на остуженном ветру.

Минуло много десятилетий, и редкий год обходится у писателя без того, чтобы он не приехал на свидание именно с ней, с Зерновушкой. Приехав на берега Волги впервые после войны, Михаил Алексеев боялся, что не увидит яблоньки. «Новая жизнь бушевала вокруг, стирая беспощадно следы минувшего. Где же тут уцелеть Зерновушке! А может, она умерла тогда же, сразу же после Сталинградского побоища, и теперь на том месте выросло новое селение? … С бьющимся сердцем поднимаюсь выше, выше. Стоит! Да-да, стоит на том самом месте. И в отличие от меня, кажется, нисколько не постарела. Сучки новые, молодые, просторно разбросаны во все стороны. Только внизу, у самого комля, чуть видны были ее зарубцевавшиеся раны, тугими узлами вспухли они на грубой коре.

Жива, милая!

Быстро разгребаю снег в небольшой яме под деревом — это все, что осталось от нашего блиндажа. И на дне ямы обнаруживаю что-то круглое, холодное.

Яблоки!

Зубы ломит — студеные, жесткие. И вместе с тем упоительно сладкие. Я собрал их, набил ими карманы, снял шапку и в нее насыпал. И с этим-то драгоценным грузом медленно пошел к Волге.»

Алексеев в конце романа пишет о том, как его пригласили сразу от пяти мэров французских городов по случаю 50-летия Сталинградской битвы. Писатель с удивлением обнаружил, что эту дату торжественно отпраздновала вся Франция. «И всюду, где бы я ни был, стар и млад в один голос говорили мне одно и то же: там на берегах Волги, вы, русские люди, спасли не только себя, но и нас, французов. Во всех городах, которые я посетил, — а это были Париж, Дижон, Лилль и другие, — либо улица, либо школа названы именем Сталинграда. А до этого мне довелось побывать во многих городах Западной Европы, и там я встречался со Сталинградом. Во многих, стало быть, странах. В одной лишь стране нету теперь Сталинграда Вы, мой читатель, догадываетесь, как зовут ту страну…»

К сожалению, «Мой Сталинград» пока обделен вниманием критики. Не то что статей об этом романе, но и просто упоминаний в прессе очень мало. Это свидетельствует, на наш взгляд, о возобладании тенденции замалчивания, а то и наглого искажения, выдающихся фактов советской истории, ее героев.

«Сайт «Военная литература»: militera.lib.ru
Издание: Алексеев М. Н. Мой Сталинград; Драчуны; Хлеб — имя существительное. — М.: ИТРК, 2003.
Книга на сайте: http://militera.lib.ru…lekseev_mn2/index.html
Книга одним файлом: http://militera.lib.ru…ssian/alekseev_mn2.zip
Иллюстрации: нет
OCR: Андриянов П. М.
Правка: sdh
Дополнительная обработка: Hoaxer (hoaxer@mail.ru
©
Сталинград — триумф советской пехоты! http://www.odintsovo.info/white/blog.asp?id=3559
Надо вернуть городу имя Сталина.
Цитата:  К сожалению, «Мой Сталинград» пока обделен вниманием критики. Не то что статей об этом романе, но и просто упоминаний в прессе очень мало. Это свидетельствует, на наш взгляд, о возобладании тенденции замалчивания, а то и наглого искажения, выдающихся фактов советской истории, ее героев.
Знать или не знать про одну из трактовок события это одно, а вот не ведать про само событие, совершенно другое.

Многие ли осведомлены про оборону крепости Осовец?

Или может кто-то готов «сходу» назвать «немецкий Сталинград» — город-крепость Бреслау на Одере?!

«Немецким Сталинградом» я его называю не только благодаря феноменальной стойкости города, но из-за одной общей черты в судьбе двух городов: и там и там мирное население можно было эвакуировать заранее; что, в обоих случаях, сделано не было.

Это, как не сложно догадаться, камень в огород «людоеда Сталина» и его немецких коллег. Только Сталина в Сталинграде не было, а вот «немецкого людоеда», окопавшегося в «крепости», из города таки вывезли на подобной «штуковине»:

Изображение
А вот почитай еще Александра Шумилина, книга «Ванька ротный». Нигде не издавалась, только в интернете есть. Впечатляет.
Barmaleikin: А вот почитай еще Александра Шумилина, книга «Ванька ротный». Нигде не издавалась, только в интернете есть. Впечатляет.
Наслышан, хоть и не читал. Присоединяюсь к рекомендации.
Комментарии гостей публикуются только после подтверждения e-mail адреса